Одоевский В.Ф. / Рассказы

Владимир Одоевский.
 Рассказы
 
 Игоша
 Импровизатор
 Косморама
 Труды кавалера Джиамбаттисты Паранези
 Деревянный гость
 
 
    Владимир Одоевский.
    Игоша
 
 Алек. Степ. Хомякову
 
     Я сидел с нянюшкой в детской; на полу разостлан был ковер, на ковре
 игрушки, а между игрушками -- я; вдруг дверь отворилась, а никто не взошел.
 Я посмотрел, подождал -- все нет никого.
    - Нянюшка! нянюшка! Кто дверь отворил?
    - Безрукий, безногий дверь отворил, дитятко! Вот безрукий, безногий и
 запал мне на мысль.
    - Что за безрукий, безногий такой, нянюшка?
    - Ну, да так - известно, что,-- отвечала нянюшка,-- безрукий, безногий.
      Мало мне было нянюшкиных слов, и я, бывало, как дверь ли, окисли
 отворится -- тотчас забегу посмотреть: не тут ли безрукий -- и, как он ни
 увертлив, верно бы мне попался, если бы в то время батюшка не возвратился
 из города и не привез с собою новых игрушек, которые заставили меня на
 время позабыть о безруком. Радость! веселье! прыгаю! любуюсь игрушками! А
 нянюшка ставит да ставит рядком их на столе, покрытом салфеткою,
 приговаривая: "Не ломай, не разбей, помаленьку играй, дитятко". Между тем
 зазвонили к обеду.
      Я прибежал в столовую, когда батюшка рассказывал, отчего он так долго
 не возвращался. "Все постромки лопались,-- говорил он,-- а не постромки,
 так кучер то и дело что кнут свой теряет; а не то пристяжная ногу зашибет,
 беда, да и только! Хоть стань на дороге; уж в самом деле я подумал: не от
 Игоши ли?"
    - От какого Игоши? -- спросила его маменька.
    - Да вот послушай,-- на завражке я остановился лошадей покормить; прозяб
 я и вошел в избу погреться; в избе за столом сидят трое извозчиков, а на
 столе лежат четыре ложки; вот они хлеб ли режут, лишний ломоть к ложке
 положат; пирога ли попросят, лишний кусок отрушат.
    - Кому это вы, верно, товарищу оставляете, добрые молодцы? -- спросил я.
    - Товарищу не товарищу,-- отвечали они,-- а такому молодцу, который обид
 не любит.
    - Да кто же он такой? -- спросил я.
    - Да Игоша, барин. Что за Игоша, вот я их и ну допрашивать.
    - А вот послушайте, барин,-- отвечал мне один из них, - летом у
 земляка-то родился сынок, такой хворенький, Бог с ним, без ручек, без
 ножек,-- в чем душа; не успели за попом сходить, как он и дух испустил; до
 обеда не дожил. Вот, делать нечего, поплакали, погоревали, да и предали
 младенца земле.-- Только с той поры все у нас стало не по- прежнему...
 впрочем, Игоша, барин, малый добрый: наших лошадей бережет, гривы им
 заплетает, к попу под благословенье подходит; но если же ему лишней ложки
 за столом не положишь или поп лишнего благословенья при отпуске в церкви не
 даст, то Игоша и пойдет кутить: то у попадьи квашню опрокинет или из горшка
 горох выбросает; а у нас или у лошадей подкову сломает, или у колокольчика
 язык вырвет -- мало ли что бывает.
    - И! да я вижу, Игоша-то проказник у вас,-- сказал я, - отдайте-ка его
 мне, и если он хорошо мне послужит, то у меня ему славное житье будет; я
 ему, пожалуй, и харчевые назначу.
      Между тем лошади отдохнули, я отогрелся, сел в сани, покатился: не
 отъехали версты -- шлея соскочила, потом постромки оборвались, а наконец
 оглобля пополам -- целых два часа понапрасну потеряли. В самом деле
 подумаешь, что Игоша ко мне привязался.
      Так говорил батюшка; я не пропустил ни одного слова. В раздумье пошел
 я в свою комнату, сел на полу, но игрушки меня не занимали -- у меня в
 голове все вертелся Игоша да Игоша. Вот я смотрю -- няня на ту минуту вышла
 -- вдруг дверь отворилась; я по своему обыкновению хотел было вскочить, но
 невольно присел, когда увидел, что ко мне в комнату вошел, припрыгивая,
 маленький человечек в крестьянской рубашке, подстриженный в кружок; глаза у
 него горели, как угольки, и голова на шейке у него беспрестанно вертелась;
 с самого первого взгляда я заметил в нем что-то странное, посмотрел на него
 пристальнее и увидел, что у бедняжки не было ни рук, ни ног, а прыгал он
 всем туловищем. Как мне его жалко стало! Смотрю, маленький человечек -
 прямо к столу, где у меня стояли рядком игрушки, вцепился зубами в салфетку
 и потянул ее, как собачонка; посыпались мои игрушки: фарфоровая моська
 вдребезги, барабан у барабанщика выскочил, у колясочки слетели колеса - я
 взвыл и закричал благим матом: "Что за негодный мальчишка! зачем ты сронил
 мои игрушки, эдакой злыден! да что еще мне от нянюшки достанется! Говори,
 зачем ты сронил игрушки?"
    - А вот зачем,-- отвечал он тоненьким голоском,-- затем, - прибавил он
 густым басом,-- что твой батюшка всему дому валежки сшил, а мне,
 маленькому,-- заговорил он снова тоненьким голоском,-- ни одного не сшил, а
 теперь мне, маленькому, холодно, на дворе мороз, гололедица, пальцы
 костенеют.
    - Ах, жалкинький, - сказал я сначала, но потом, одумавшись,- да какие
 пальцы, негодный, да у тебя и рук- то нет, на что тебе валежки?
    - А вот на что,- сказал он басом,-- что ты вот видишь, твои игрушки в
 дребезгах, так ты и скажи батюшке: "Батюшка, батюшка, Игоша игрушки ломает,
 валежек просит, купи ему валежки",-- а ты возьми да и брось их ко мне в
 окошко.
      Игоша не успел окончить, как нянюшка вошла ко мне в комнату, Игоша не
 прост молодец, разом лыжи навострил, а нянюшка - на меня: "Ах ты,
 проказник, сударь! зачем изволил игрушки сронить? Нельзя тебя одного ни на
 минуту оставить. Вот ужо тебя маменька..."
    - Нянюшка! Не я уронил игрушки, право, не я, это Игоша...